Пасхальный рассказ

Стихи, рисунки, поделки и всё остальное, во что мы вкладываем душу
Правила форума
Аватара пользователя
Свет Лана
Зарегистрированный участник
Сообщения: 0
Зарегистрирован: 22 мар 2014, 08:09
Ник: Свет Лана

Сообщение Свет Лана » 31 мар 2015, 14:28

Ключ от Рая

Этот день ему не забыть еще очень долго.
Жара, набрякшее грозой небо, пыль, выбеленный солнцем город… и Он.
В жалких лохмотьях, едва прикрывающих изорванное кнутами тело, венок из терна, нахлобученный безжалостно на лоб, запекшаяся кровь на лице, руках, спине, ноги, сбитые о камни…
И крест.
«Хозяин, дозволь прислониться к стене дома твоего, отдохнуть…»
«Иди, на обратном пути отдохнёшь».
Ясный взгляд, спокойное лицо – точно не его, а он вел толпу зевак на Голгофу.
«И ты будешь вечно идти, и не будет тебе ни покоя, ни смерти».
Этот день ему не забыть никогда, пока Он не вернется к детям своим, дабы спросить с них за зло, воздать за добро и покарать равнодушие…




И снова жара, фиолетовое небо, готовое прорваться ливнем, белые когда-то стены старого города – и скрип тележки, подпрыгивающей на выбоинах от осколков и гулко погромыхивающей инструментом, как предвестник далекого грома.
Гром на Песах? Вспомнить бы, примета это какая-то, или просто природа в этом году проснулась рано?..
Старик толкал свою передвижную мастерскую по главной улице, почти полностью расчищенной от завалов и руин, и оглядывался по сторонам в поисках уцелевших домов, где его услуги могут потребоваться. Война закончилась два года назад, но некоторые районы все еще выглядели так, будто немцы только что отбомбились…
Слева, огороженный веревками с привязанными обрывками красной ткани, был один из таких кварталов: в грудах безобразных руин, перемежающихся фрагментами стен, с трудом угадывались добротные здания старинной постройки, словно нетерпеливый ребенок начал собирать строительный конструктор, но в раздражении разметал его. Уцелевшие части фасада тут и там пересекало колючее слово «Заминировано», коряво выведенное белой краской. На сохранившемся углу дома болталась на одном гвозде выцветшая табличка «Ул. Пушкинская».
Что здесь было до войны? Музеи? Магазины? Дворец культуры?..
Он не был в этом городе лет двадцать… а до этого еще девяносто… всё, что угодно могло быть… всё, что угодно могло измениться…
Ахашвейрош философски пожал плечами и хотел отвернуться, как взгляд его привлекло движение среди крайнего завала: белобрысый мальчуган лет семи в ярко-оранжевой, явно трофейной кофте змеем вылез из-под накренившейся секции стены и стал ловко спускаться по горе битого кирпича.
- Эй, бен, что ты там делаешь? – сбавил шаг и строго выкрикнул старик. – Там опасно!
- Не, нормально! – сверкнул в ответ щербатой улыбкой мальчишка. – Я тут всегда играю, когда мамки дома нет! У меня там штаб подпольщиков!
- Но тут написано «мины»!
- Сенька Рыжий говорит, что это специально пишут, чтобы мы не ходили! – отмахнулся мальчишка. – Нет там никаких мин на самом деле. Я сколько лажу – ни одной не видел!
Старик осуждающе покачал головой и двинулся дальше в поисках подходящего двора.
Где-то далеко, у реки, громыхнули раскаты первой весенней грозы.



- Ножи, ножницы кому точить… Кастрюли лудить-паять… Ключи изготовлять…
Заунывный, как песнь осеннего ветра в трубе, выклик бродячего мастерового несется по двору, отражаясь от стен, и на голос выскакивают дети, выходят старики, выплывают степенные матроны – в руках чайники и кастрюли, ножницы, завернутые в газетки, последние и предпоследние ключи…
- Ох, лудильщик, выбрал время – как грозе начаться, так и тебя принесло, - беззлобно ворчат они, опасливо поглядывая на небо, и выстраиваются в очередь.
Старик неспешно принимает заказы, внимательно оглядывает сданную ему утварь и кивает – вежливо, но чуть рассеянно. И вдруг… сторонний наблюдатель, даже очень пристрастный, вряд ли заметил бы, но что-то неуловимое в лице лудильщика дрогнуло, промелькнуло тенью облака на знойном ерушалаимском небосклоне, пальцы его сжались, будто хватая что-то невидимое… и исчезло.
- Мама просила ключей наделать, четыре штуки.
Старик смотрит на белобрысого мальчика, протягивающего два завернутых в пятирублевку ключа, узнает партизана-подпольщика из завалов на Пушкинской, но кивает невозмутимо, не выдавая маленького секрета.
- Витька, шесть заказывай каждого, шесть, ворона полоротая, только на тебя и работаю, весь разор через тебя! – раздается сердитый голос из-за спин очереди.
Мастер вытягивает шею и видит у подъезда ярко накрашенную толстую тетку с пергидролевой завивкой.
- Опять Танька-завбазы продуктами по блату разжилась, домой в обед сумки полные таскала… - неприязненно и завистливо брюзжит очередь, и мальчик, точно слова неодобрения в адрес матери касаются и его, краснеет и опускает глаза.
На плечо ему мягко ложится трехпалая рука.
- Ты тут не причем, Виктор, - тихо говорит стоящий за ним черноволосый курчавый мужчина средних лет в круглых очках, поношенной гимнастерке без погон и с пятнами мела на рукавах. – Не обращай внимания.
- Не буду, учитель… - бормочет тихо мальчуган и переводит взгляд на старика: -Шесть штук… каждого… А то эти последние остались, я вчера сразу оба своих на базаре потерял…
- Хорошо, бен. Вечером будет готово.
Подходит учитель.
Тоже с ключом.
- Три дубликата, пожалуйста, адони.
- Хорошо, ребе. Вечером будет го…
Заскорузлые пальцы смыкаются на стержне ключа…
Ткань мирозданья колыхнулась вокруг старика, кровь отхлынула от лица, голова закружилась, и все перед глазами замерцало и поплыло, будто капризный мираж пустыни…
Ламедвавник.
Праведник.



И прошли годы, десятилетия и столетия. И бежали они стремительнее горного ручья, и тянулись медлительнее застывшей патоки. Смерть любимых и знакомых видел Ахашвейрош, войны, эпидемии, нищету и безумие, и сам часто оказывался в самом сердце их… но всегда проходил дальше. Смерть, одинаково пожиравшая невинных и виноватых, словно брезговала им. Болезни время от времени вспоминали о нем, валя с ног, уродуя внешность, терзая плоть, но и они, наигравшись, бросали его: полумертвого – но и полуживого. И остаться нигде дольше нескольких месяцев не мог он – ибо как ни старался, по прошествии времени незримая сила сметала его, лишая приюта, бросая в чужие края, разрывая все привязанности, как гнилые канаты, точно был он лишь утлой лодчонкой в пасти урагана.
И взмолился однажды Ахашвейрош, упав на колени, обратив лик свой – страшный, измученный – к небу: «Шма исраЭль адонАй элоhЭйну адонАй эхАд... Слушай, Исраэль, Господь - Бог наш, Господь Один! Милосерден ты, и милосердие твое известно всему живущему в этом мире… Сжалься надо мной, о Мелех hаолям, Царь Мира, ведь немыслимо это, чтобы ты в своем всепрощении не мог извинить глупого старика за несколько необдуманных слов, о которых он сожалеет от всего сердца и души своей… Дозволь мне прервать скитания и обрести покой, ибо силы мои на исходе, душа – комок боли и страдания, а дорога моя бесконечна. Можешь ли ты даже от преступника требовать столь жестокой расплаты за однажды совершенный проступок?..»
Дождь хлестал ему в лицо, заливая рот и глаза, гроза бушевала над лесом, разрывая в клочья чернильное небо, раскалывая молниями деревья, но что гроза для проклятого бессмертием!.. Долго молился он, изливая слезы души своей Царю мира, пока не оставили его силы, и не упал он, где стоял, и не заснул.
А во сне, когда приоткрывается завеса меж нашим миром и миром божественного, когда смотрим мы на белый свет не глазами плоти, но глазами души, пролилось на него теплое сияние, и чудная птица… нет, серафим!.. – спустился с небес и склонился над распростертым в грязи человеком.
«Мой Господин послал меня сказать, что обретешь ты покой и прощение, когда найдешь к вратам Рая ключ. Раз в сто лет в ночь на Песах будет даваться тебе попытка. Но знай, что ни единый ключ не подойдет к заветным воротам, кроме слепка с того, что принадлежит одному из тридцати шести праведников, на которых держится мир».
Ахашвейрош проснулся утром, сухой и не озябший посреди мокрой травы и деревьев, и понял, что сон его был истинным.
Ламед вав цадиким… Тридцать шесть праведников…среди миллионов людей… десятков стран… Ламедвавник… Ламедвавник… Праведник… Где отыскать тебя грешнику? Как узнать? Как получить слепок твоего ключа?..




Точильный круг крутился, рассыпая искры, с хриплым визгом возвращая стали острую кромку, лудильный молоточек разогревался на керосиновой горелке, руки автоматически выполняли знакомые столетиями движения, но мысли Ахашвейроша витали далеко.
Ламедвавник.
Слепок.
Песах.
Сегодня.
Сегодня ночью кончатся его мучения и скитания. Покой, долгожданный покой, сладкий покой, о котором мечталось столетиями, прольется, наконец, на измученную бессмертием душу. Еще сегодня утром казалось, что он так же далеко, как Луна и звезды, а душа его под грузом веков и несбывшихся ожиданий заскорузла, как его ладони, и омертвела…
О, Элоhим, воистину ты всемилостив и всепрощающ, благодарю тебя, благодарю, всем сердцем, всей душой, всем существом моим…
Отвлекая и выдергивая из полутранса, сердито затарахтел мотор – во двор въехала трехтонка. Из кузова выпрыгнули четверо аккуратных мужичков в заводских робах и вошли в первый подъезд. Через несколько минут они стали выносить вещи, мебель и узлы и грузить их в кузов. Последним вытащили торшер с чугунной литой ножкой в виде девушки с кувшином и осторожно положили в кабину. Один из грузчиков уселся рядом с водителем – придерживать лампу, трое проворно заскочили в кузов, расположились на узлах, и машина тронулась.
Люди переезжают… рождаются… женятся… умирают…
Старик поймал себя на том, что улыбается отсутствующе – просто так, потому что на душе было покойно и благостно, как и должно быть накануне Песаха.
Сегодня.
В полночь.
Наконец-то…



Но спокойствию и радости долго просуществовать было не дано: когда день клонился к вечеру и жители окружавших его домов стали возвращаться с работы, из первого подъезда вдруг выскочила растрепанная и заплаканная женщина, которую соседи называли Танькой-завбазой, схватилась за пылающие щеки и закричала, заголосила на весь двор, пугая с крыш сизарей:
- Украли!!!.. Ограбили!!!.. Помогите!!!.. Милиция!!!..
- Кто?.. Что?.. Кого?.. – остановился, завыглядывал из окон и загомонил народ.
У кого-то в квартире нашелся телефон, и уже минут через пятнадцать милиционеры с собакой осматривали квартиру потерпевшей и опрашивали свидетелей.
Вернее, свидетеля: потому что кроме Ахашвейроша трехтонку и деловитых грузчиков не видел никто.
Нет, он не запомнил их лица, только одежду: обычные робы, кепки, сапоги…
Нет, он не обратил внимания на номер: машина стояла боком, да если бы и не боком, зачем ему запоминать ее номер?
Нет, он не помнит, во сколько приезжали воры, потому что у него нет часов. Но было это, может, через час после ухода хозяйки из дома.
Да, он запомнил, что это хозяйка: ее мальчик отдавал ему ключи, чтобы сделать дубликаты. Сказал, что вчера на базаре потерял два.
Нет, он не знал, что квартира не была взломана, что оба замка открыли ключами.
Нет, он никому не отдавал ключи, полученные от мальчика: воровство и пособничество воровству – грех…
Записав показания и пригрозив разобраться, милиция уехала так же стремительно, как и прибыла, зеваки разошлись по квартирам и доминошным столам, обсуждая ниспосланную свыше справедливость хапуге, как едко выразился лысый дедок в тельняшке, и Ахашвейрош снова остался в одиночестве – доделывать работу. Он должен закончить все сегодня. У него нет имущества, кроме его тележки, и нет душеприказчика, но в такой день взятые обязательства должны быть исполнены со всем старанием.
Дубликат ключа ламедвавника лежал у него в кармане, надежно застегнутом на пуговицу, остальные заказы покоились во внутренних ящичках его мастерской, готовые отправиться к хозяевам.
- Дядя точильщик, - из-за спины старика вынырнул Витя и остановился перед тележкой. – Наши ключи готовы?
- Готовы, бен, - кивнул седой головой Ахашвейрош и бережно вложил в протянутую ладошку двенадцать ключей на веревочке. – Смотри, не теряй больше. Одной кражи вашему семейству хватит надолго.
- Кражи?.. – переспросил мальчик испуганно.
Старик начал было рассказывать, что произошло за день, но паренек его не дослушал. Сделавшись белым, как мел, он выронил ключи, расширил отчаянно глаза, пробормотал: «Это, наверное, теми открыли, что я вчера потерял… Мать убьет меня теперь…», развернулся и бросился бежать со двора.
- Эй, бен, постой, послушай!.. – шагнул было вслед ему мастер, но мальчишка уже растворился в потоке людей и машин на улице.



Не видимое за тучами солнце клонилось к закату, гроза бушевала на западе, подсвечивая лиловый небосвод вспышками молний, первые капли дождя выбивали маленькие кратеры в пыли двора, и работа подходила к концу. Еще двум кастрюлькам вернуть потерянные ручки, подпаять носик у чайника – и дело будет сделано. На сегодня и навсегда.
Хозяева раненых посудин пристроились у дальнего стола, наблюдая одним глазом за спешно доигрывающими кон игроками, другим кося на мастера.
Взад-вперед по двору прошла, заглядывая в подъезды и подвальные отдушины обворованная блондинка.
Растеряно остановившись, наконец, посреди двора, она оглянулась, скрестила пухлые руки на груди и сперва нерешительно, а потом все громче и громче принялась звать сына.
- Витька?.. Витька! Витька, домой иди, ирод окаянный! Ужин стынет! Витька, кому говорю!!!..
Старик нахмурился.
Мальчик до сих пор не вернулся?
Женщина запнулась на полуслове, подошла к доминошникам, потом к девочкам, прыгающим в классики, и к мальчишкам с гитарой на лавочке:
- Вы Витьку моего не видели? Витьку Петрова? – голос ее заискивал и дрожал, точно от ответа зависела ее судьба. – Как днем ушел – так пропал… Гроза ведь… промокнет весь… застудится… и голодный…
- Гражданка, подойдите, пожалуйста, - отложив кастрюлю, почтительно подозвал женщину Ахашвейрош. – Я вашего сына видел…
Прошло еще полчаса, и были закончены и отданы хозяевам кастрюли и чайник, а Витька не появился.
Мать его, едва не плача, убежала к соседям звонить в милицию, а Ахашвейрош, не видя больше причин задерживаться, укрыл свою мастерскую брезентом, накинул на голову капюшон солдатской плащ-палатки и незаметно покинул опустевший под разошедшимся дождем двор.
Как празднуют окончание скитаний длиной почти в две тысячи лет, он не знал, но Песах есть Песах, и выпить традиционные четыре бокала красного вина за освобождение от рабства египетского он не забывал никогда.
На вокзале буфет должен был работать всю ночь.
Ахашвейрош толкал свою тележку по лужам мимо домов и развалин, иногда форсируя бегущие с горки мутные реки, чуть сутулясь под стремящимися пробить хлипкую защиту его плаща каплями, но душа его пела. Сегодня, сегодня, сегодня, уже через несколько часов…
Оглушительный раскат грома ударил позади, да такой сильный, что показалось будто в спину его толкнуло мягким мешком.
«Вот разошлась гроза…» - дивясь, покачал головой старик, поправил капюшон и прибавил шагу.
Вокзал оказался ближе, чем ему помнилось: чуть свернуть с Пушкинской – и вот он: длинный деревянный сарай вместо разбомбленного в войну каменного красавца, с теплым желтоватым светом из крошечных пыльных окон и запахом скопления десятков людей, настоянным на угольном и табачном дыме.
Ахашвейрош стоял за круглым столиком, грея озябшие руки о стакан слабого, но обжигающего чая, когда с улицы вошли два милиционера. Отряхивая плащи, они тоже взяли в буфете по стакану чая и пирожку, пристроились за соседним столиком и продолжили начатый ранее разговор.
- …я тоже подумал было, что гроза, но патруль сказал, что это в развалинах на Пушкинской рвануло.
- Это где горсовет был?
- Нет, ближе, где дворец культуры, музей краеведческий… Там.
- Эх, разбирать надо, тогда и разминировать все эти дебри, чтоб их…
- Ничего, руки дойдут – разберем. Хорошо, что ночью почти, да в грозу – народу никого не было хоть вокруг.
- Да и за громом не всякий…
Милиционеры продолжали говорить, но Ахашвейрош их больше не слышал.
С пугающей ясностью отдельные кусочки мозаики внезапно сложились в картинку:
«У меня там штаб подпольщиков…»
«Мать убьет меня теперь…»
«Вы Витьку моего не видели? Как днем ушел – так пропал…»
- Товарищи милиция… - шагнул он к осекшимся от неожиданности лейтенантам. – Там, в развалинах, на Пушкинской… мальчик прячется.
- От кого? – насторожился один.
- От матери.
- Точно? А вы, гражданин, откуда знаете? – сурово нахмурился второй.
Ахашвейрош смешался, ощутив себя вдруг нелепым и глупым стариком, таким, каким его, несомненно, видели сейчас эти два бравых юноши. Каким он и был, если разобраться…
- Нет… не точно… и не знаю… - потерянно забормотал он, опуская глаза. – Но он там играет иногда. А вечером домой не пришел. И мне подумалось…
- То есть, вы сами не знаете, там мальчик или не там? – усмехнулся первый. – А, может, он уже давно к мамке вернулся и чай с плюшками пьет? Или у друга задержался? Или у родственников? А вы предлагаете нам ночью под дождем в заминированных развалинах вчерашний день искать.
- Я… - сконфуженно выдавил старик, – не предлагаю… мне просто показалось…
- Креститься надо, когда кажется, дедушка, - покровительственно усмехнулся второй лейтенант, глянул на часы, засунул в рот остатки пирожка и хлопнул по плечу приятеля. – Пошли, Серега. Скоро одиннадцать, а нам только до Управления двадцать минут отсюда пилить.
Старик проводил задумчивым взглядом удаляющиеся спины милиционеров, вздохнул, пожал плечами и вернулся к своему столику. Уж если гои не захотели искать своего мальчика... Тем более что они, скорее всего, правы: ведь неизвестно, был ли беглец в завалах вечером вообще, или это лишь его, Ахашвейроша, растревоженное воображение.
Ведь сегодня в полночь, меньше чем через полтора часа…
Он приложил руку к кармашку, где покоился заветный ключ, и заставил себя улыбнуться.
Конец пути.
Конец боли.
Конец одиночеству и неприкаянности.
Избавление от бесконечной жизни, превратившейся в бесконечную пытку – без дома, без родных, без любви и привязанностей – сухой лист, гонимый безжалостным ветром по дорогам планеты…
И не будет больше ему никакого дела до забот этого мира, как этому миру никогда не было дела до забот его. Кто ему этот мальчик, что он знает о нем, кроме имени? И имени друга? И дома его? И имени матери? И места ее работы? И…



Гроза успокоилась, но ливень, бесконечный холодный весенний ливень – и откуда на небе столько воды! – хлестал погруженную в ночной сон землю настойчиво и беспощадно.
Ахашвейрош засветил фонарик и обвел тусклым лучом груды битого кирпича, навалившиеся на остатки стены. В темноте выцветшей таблички «Ул. Пушкинская» видно не было, но ему и не надо было ее видеть: если прислушаться, то можно было различить, как частые капли барабанят по гнутой жести.
- Витя? – громко позвал он, чувствуя себя последним идиотом. – Йелед? Мальчик?
Как он и ожидал, ответа не было. Можно было идти.
И он пошел.
Неуклюже взбираясь по предательски скользящим под ногами обломкам, он скорее дополз, чем дошел до вершины мусорной горы и растерянно огляделся: куда теперь? Откуда днем вылазил этот сорванец?
Осмотревшись снова – теперь присев на корточки – он заметил, как в луче под исковерканной плитой перекрытия угольной чернотой мелькнул провал.
Сюда?..
Кряхтя, старик подобрался к дыре, опустился на колени и снова прокричал во тьму:
- Витя? Мальчик? Йелед?..
Ничего…
Да ничего тут быть и не может – постреленок уже как два часа дрыхнет в своей кровати, старый болван! Какой ребенок, если он не полный идиот, предпочтет ночевать в грозу под развалами, если можно просто получить заработанный подзатыльник, поужинать и улечься спать в своей постели?!
Ничего тут быть не может…
Если мальчишка внизу, отсюда он меня не услышит.
Кто и когда в семь лет был мудрецом?..
И проклиная, на чем свет стоит, собственную глупость, Ахашвейрош зажал в кулаке фонарь и стал спускаться в недра руин.
Ход – просторный для семилетнего пацаненка, но тесный и неудобный – ох, какой неудобный! – для старика, почти ровесника Колизея, шел полого вниз, потом, достигнув подвала, ветвился: направо, налево, прямо…
То и дело выкликая имя мальчика, старик облазил все: протискиваясь под просевшими сводами и гнутыми балками, перелезая через кучи разломанной мебели, арматуры и бетона, полз он, обдирая ладони и колени, по завалам – старым и свежим, полз и радовался, что его никто не видит: выживший из ума дед в поисках того, чего никогда не было… дурь… морок… прощальная шутка нечистого, не иначе…
Витьку он отыскал в последнем исследуемом ходу, и то не нашел бы, потому что засыпан он был битым кирпичом, кусками штукатурки, обломками мебели и обгорелой бумагой по самую макушку, но в ответ на один из его выкриков из непроходимого, казалось, завала донесся тихий стон.
- Витя? – не веря ушам своим, повторил Ахашвейрош, подсвечивая кучу мусора угасающим лучом, и стон повторился.
- Витя, погоди, потерпи, бен, сейчас я тебя откопаю, сейчас…
Положив фонарик на усыпанный каменной крошкой пол, старик принялся руками разбирать и отбрасывать в стороны все, что можно было сдвинуть с места, и из-под груды мусора скоро появилась головенка со слипшимися от крови волосами, закрывающие ее руки… и бетонная плита перекрытия.
Удержавшись одним краем за фрагмент стены, другой ее конец от взрыва рухнул в подвал, надломившись посредине и притиснув мальчонку к усеянному битым кирпичом полу.
- Витя, Витенька, бен, ты меня слышишь? – растерянно повторил Ахашвейрош, и руки его, покрытые пылью и кровью, бессильно опустились, а глаза при угасающем свете фонаря метались лихорадочно с плиты на мальчика, и обратно.
Что он мог сделать?..
- Слышу…
Голова мальчонки шевельнулась, приподнялась, и на старика уставились чуть мутным взглядом доверчивые серые глаза.
- А вы… меня откапывать… пришли?.. Откопайте меня… пожалуйста… только быстрее… мне домой надо… Мамка ругаться… станет…
- Я… я… бен, я тебя…
Ахашвейрош снова устремил беспомощный взор на плиту весом в тонну, на громоздящийся на ней строительный мусор, на мальчишку, на обломки камня под ним… которые можно разгрести.
И тогда можно попытаться его вытащить.
Но справится ли он один? Без инструмента? Голыми руками? В почти полной темноте? Надо позвать кого-нибудь, привести помощь!
Старик стал подниматься, кряхтя и охая, мальчик, увидев, рванулся: «Не уходите!..», плита дрогнула… и отсеченная трещиной часть чуть опустилась.
Витя закричал, и Ахашвейрош испуганно бросился к нему, обеими руками хватаясь за острые края бетона.
- Лежи смирно, глупый йелед!
Мальчишка притих, словно мышь под веником – лишь глаза, наполненный слезами и ужасом, блестели влажно в полумраке.
- Тебе больно? – встревоженно заглянул в них старик. – Больно? Где болит?
- Ногу… не чувствую… левую… - еле слышно, одними губами прошептал Витя. – А не болит ничего… просто… просто… Не уходите только, дяденька… я очень прошу… я никогда сюда больше не полезу… честное-пречестное… только не уходите…
- Ты, самое главное, не шевелись, я тебя вытащу, обязательно вытащу, ты только смирно лежи, хороший бен, не двигайся, не ворочайся, не кричи… - приговаривая нараспев, точно стремясь заколдовать безжалостный кусок бетона, старик отыскал обломок арматуры подходящей длины, подпер им коварную плиту, чего бы такая подпорка ни стоила, и начал вытаскивать одной рукой из-под Витьки камни, придерживая мальчика другой. – В такой вечер – да не вытащу… не может такого быть…
- А какой сегодня вечер? – любопытство преодолело страх.
- Вечер?..
Застигнутый врасплох Ахашвейрош растерянно моргнул, не находя нужных слов, и воспоминания даже не вековой – тысячелетней давности нахлынули головокружительной волной, сжимая сердце, выворачивая душу, исторгая слезы из глаз…



Самая большая комната в доме, стол, жена, дети – мал-мала-меньше, традиционные на Песах угощения, красное как кровь, пролитая предками, вино в кружках… И вопрос трехлетнего Аарона, вопрос, который старшая сестра учила его задавать целый день с самого утра, и который гордый собой малыш забыл и перепутал, оставив, тем не менее, его суть:
- Аба… а какой сегодня вечер?..




- Сегодня самый замечательный вечер из всех вечеров… - начал сипло старик, бережно вытаскивая из-под худощавого тельца мальчика кирпичи и стараясь не думать, что он будет делать, когда длины его руки станет недостаточно. – Ибо в этот самый день много тысяч лет назад Господь наш раздвинул воды Красного моря, и пророк Моше вывел еврейский народ из египетского рабства…



Белый, ни с чем не сравнимый свет пролился на холодное душное подземелье, когда длины руки Ахашвейроша уже почти перестало хватать, и честно отработавшие батарейки старого фонарика выдавливали из себя электричества ровно столько, чтобы волосок лампочки едва светился.
Забывший обо всем, кроме мальчика, камней и сказаний своих далеких предков старик вздрогнул и повернул голову.
Там, где только что темнела облупленной штукатуркой стена, в серебристом тумане сверкала лестница. Первая ступенька ее начиналась у пола, последняя терялась в сияющей выси у кажущихся огромными – даже с такого расстояния – ворот.
Ахашвейрош ахнул, выпуская из рук и Витькино плечо, и только что извлеченный из-под его живота кусок кирпича, и сел в пыль. Темный мир подвала, словно грубо намалеванный театральный задник, стал нереальным, отступил куда-то далеко и пропал…
Над нижними ступенями в ореоле нежного сияния парил серафим.
- Сегодня снова день твоей попытки, Ахашвейрош, - сильным мелодичным голосом проговорил он, и по его лицу и интонации старик понял, что вестнику Господа известно о ключе учителя. Более того, он мог бы поклясться, что отрешенный обычно ангел сейчас почти улыбался!
- Благодарю тебя, о пресветлый… - словно загипнотизированный, старик поднялся на ноги, и рука его сама собой потянулась к застегнутому нагрудному карману.
- Ступай. Илия ждет тебя у Врат, - благосклонно кивнула сущность, взмахнула крылами, рассеивая туман, и неземное великолепие лестницы воссияло горним светом. Ахашвейрош поднялся на ноги, расстегивая нервными негнущимися пальцами пуговичку кармана и, не сводя завороженного взора с Ворот, сделал шаг вперед.
Казалось, с этим движением груз веков легкой пылью слетел с его согбенных плеч, походка приобрела легкость и пружинистость юности, а в душе, рождаясь сама собой из благоговейного восторга и всеохватного счастья, зазвучала музыка небесных сфер.
Барух ата адонай, элоhэйну, адонай эхад...
Покой… избавление… после стольких веков…
Благословен ты господин наш, Бог наш, господин один…
Старик, улыбаясь бездумно и чувствуя, как по морщинистым щекам его катятся сладкие слезы умиления, приложил руку к сердцу и ступил на лестницу. Шаг, другой, третий, четвертый…
За его спиной яркое свечение горнего мира стало тихо меркнуть. Испуганные тени зашевелились, выползая из своих убежищ и осторожно занимая второпях покинутые места. Кто-то почти беззвучно всхлипнул – очень далеко, в другом мире, может, в иной Вселенной...
Неземной оркестр сфальшивил, тонкая струна порвалась, жалобно дзенькнув… Ахашвейрош споткнулся, упал на четвереньки, едва не выпустив из стиснутых пальцев ключ, неуклюже встал, мотая головой, точно освобождаясь от наваждения. Быстрый взгляд на серафима – и тот кивнул: все хорошо, иди вперед, тебя ждут.
Еще один шаг…
Но если прежние шаги давались ему легко, как семнадцатилетнему юноше, то поднявшись на следующую ступеньку, он почувствовал себя тем, кем был – тысячелетним стариком. Сердце вдруг взбунтовалось, молотя и вырываясь из груди, воздуха стало ужасно мало, перед глазами поплыли круги…
Что-то не пускало его наверх. Нет, не Илия, смутные очертания которого он уже мог разглядеть. И не ангел – он все так же доброжелательно улыбался ему. И не сам горний мир – его мягкое сияние проливалось бальзамом на мятущуюся душу… Что-то внутри. Что-то, что не хотело уходить. Не давало. Не отпускало.
Не хотело?!.. Что за нелепость, что за безумие, что за…
Витька. Парнишка в подвале, придавленный обвалившимся от взрыва перекрытием.
Но… Но ведь… Но ведь Врата… ключ… Илия… серафим… Он ведь посланник Божий!.. Значит, это воля Господа моего! А мальчик… Да кто он ему – этот бестолковый мальчишка, что за нелепость, что за бред, что за противное искушение?!..
Он тот, кто спросил у него, какой сегодня вечер.
Он тот, кто впервые не за годы – за столетия – напомнил ему о его семье.
Он тот, кто попросил его помощи, кто нуждается в ней.
Он – другое человеческое существо, создание Господа нашего…
А я тот, кто помчался открывать Врата Рая даже не своим ключом – слепком с чужого, и кто считает, что заслужил за это вечное блаженство.
Но ведь так сказал мне в вещем сне серафим?..
Прости, Боже, раба твоего неразумного, не умеющего отличить волю Твою от призывов своего человеческого сердца… Именно поэтому я не праведник, а всего лишь бесприютный, никому не нужный старик… Прости и помилуй… Но знай – ибо Ты всеведущ, и от Тебя ничему не укрыться – что душа моя принадлежит только Тебе, а сердце… глупое человеческое сердце… тянется помочь другому сыну Твоему…
Господи, прости…
Пальцы старика разжались, и ключ со звоном заскакал по хрустальным ступеням вниз. Ахашвейрош втянул голову в плечи, развернулся и стал медленно спускаться за ним.



Часа в четыре утра патруль наткнулся на брошенную тележку лудильщика. Встревоженные милиционеры принялись освещать фонариками соседние руины и почти сразу же обнаружили в паре метров от дороги на пологой горе битого кирпича два тела – старика и мальчика, оборванных и грязных, точно вылезших из-под развалин. Нога и голова мальчика были в крови. Когда командир патруля дотронулся до его лба, ребенок застонал.
- Приходько, Лесков, на плащ-палатку его – и в больницу, бегом! – скомандовал через плечо молоденький лейтенант и торопливо посветил в лицо старику.
Оно было бледно, спокойно и по-детски кротко. На обветренных губах застыла счастливая улыбка, точно он увидел нечто, на этой земле доступное только избранным.
Из кулака его, еле видная, слабо поблескивала в фонарном свете головка нового ключа.
- Улыбается, бедолага, точно ворота райские этим ключом открыл… - дивясь, покачал головой за спиной лейтенанта старшина.
Он так никогда и не узнал, как близок был к истине в эту минуту.

Вернуться в «Наше творчество»

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 5 гостей